ОБЩЕЛИТ.COM - ПРОЗА
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, критика, литературоведение. Проза.
Поиск по сайту прозы: 
Авторы Произведения Отзывы ЛитФорум Конкурсы Моя страница Книжная лавка Помощь О сайте прозы
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль

 

Анонсы
    StihoPhone.ru



Случай на станции Кречетовка. Глава III

Автор:
Автор оригинала:
Валерий Рябых
Валерий Рябых

Случай на станции Кречетовка

Глава III.

Покинув густо пропахший мочой и хлоркой подвал, отворив тяжелую входную дверь оперативного пункта, Сергей вышел на улицу. Густое темно синее небо, в пронзительно четкой звездной россыпи, без единого облачка, заворожило его. Стареющая луна в четвертой фазе освещала восток тусклым лампадным мерцанием. Там за парком северной горки обыватели поселка Кречетовка давно отошли ко сну, мирно почивают в своих постелях. Но сама станция, ее железный механизм, заведенный неумолимой волей полвека назад, вращающий свои шестерни день за днем, год за годом, продолжал безостановочно пыхтеть, звенеть, клацать металлом и в эту звездюристую полночь. И дай Бог, чтобы так было всегда!
Сергей полной грудью вдохнул ночную июньскую свежесть. Он даже чуток захмелел, толи от избытка кислорода, толи от навалившейся, накопленной за день усталости. Ох, да как же здорово пребывать в одиночестве, под этим огромным небосводом, внимать зову открывшейся бесконечности, чувствовать себя пылинкой, но и в тоже время центром всего сущего. Душа встала на место, успокоилась, и оттого захотелось чем-то порадовать ее, испытать еще больше приятных чувств. Он машинально достал из кармана пачку «Беломора», покрутив в руках, положил обратно – курить в таком идиллическом состоянии не хотелось. Вернее, было кощунством, отравлять дымом табака окружающую его и весь мир благодать.
Разминая затекшие ноги, прошелся он по асфальтовой дорожке вдоль приземистых станционных строений. Вышел на главную аллею, миновал трехэтажное здание конторы ДС, глядящее на него слепыми глазницами окон в светомаскировке. Но он знал, что там, в тесных кабинетах и в главном зале у диспетчерского пульта, не покладая рук трудится ночная смена, обеспечивая безостановочный ритм работы сортировочных горок, приемных, отправительных, транзитных парков станции, всех ее служб в любое время суток. Это ее мозг, это ее генеральный штаб.
Повернул назад. И вдруг он поймал себя на мысли, что уже наступила суббота, по старой, довоенной привычке, это означало - конец рабочей недели, когда уже все чаянья устремлены к планам выходного дня. Но, увы, война внесла свои жесткие коррективы. Лишь только сильно верующие люди отмечают воскресный день, читают воскресные тропари, спешат в божий храм на утреню, коли, он еще не порушен.
И ему, по сути верующему человеку, стало вдруг горько, а потом и тревожно.
И следом, как некое душевное помрачение, пришло осознание скомканной импровизации на допросе Мерина. Ведь так ничего путного он и не узнал. Вопреки простейшей методике следствия, задавал Мерину наводящие, а если быть совсем точным, риторические вопросы. Ответ на которые давно сложился в его голове. Скорее всего, более ничего существенного, полезного для выявления немецкого агента на станции , допросы диверсантов не принесут.
А вот с Лошаком-Конюховым придется поработать более настойчиво. Кто мог ожидать в этом заскорузлом уркагане столь изворотливого противника. Да и вообще, не очень понятна линия его поведения? Взял и сразу сдал диверсантов. А о заказчике убийства Машкова или о деталях полученного приказа сподобился умолчать, нагромоздив мало существенные обстоятельства отношений с лазутчиками. И опять, он, Воронов, проявил нерасторопность, все куда-то спешил, все гнал куда-то. Одним словом, не удалось ему сразу расколоть Лошака. Ну, да ничего, завтра, точнее уже сегодня, он отыграется на этой хитрожопой лошадке!
И воообще, что-то он слишком строг к себе. В целом-то день удался, диверсанты и их пособник под замком, додавить их на свежую голову, не представит особого труда. Главное, ему удалось обезвредить одно из звеньев преступных замыслов Абвера. По крайней мере, не будут взорваны железнодорожные пути в горловине Кречетовки, а в дальнейшем не будут пущены под откос составы с людьми, оружием, продуктами и всем тем необходимым, в котором так нуждается фронт.
- Не накручивай лишку Сергей Александрович, все пока идет тип-топ, - он по-свойски утихомирил себя.
Воронов решил впредь не напрягаться, а попросту завалиться спать, улечься на допотопном кожаном рыдване в кабинете младшего лейтенанта Свиридова. Заложив руки за спину, он скорым шагом поспешил к оперативному пункту дорожного отдела.

Свиридов Андрей терпеливо дожидался московского начальника. Он уже выпил третий порцию чая с изрядно пересохшими сушками, размачивая их прямо в стакане и высасывая их них подслащенную жидкость. Такой детской забой он хотел убить тягучее время, еле переползшее отметку двенадцати часов.
Внезапно, дверь отворилась, и в кабинет ступил Воронов, от него повеяло ночной прохладой, и тонким духом липового цвета.
- Где тут помыться у тебя? – первое, о чем он спросил младшего лейтенанта.
Свиридов повел его в душевую, походу сообщив, что горячей воды нет, бойлер работает только в отопительный сезон, когда подключено отопление из котельной.
- И так сойдет, сутки не снимал гимнастерки, пропотел весь, тело горит, – страждуще нетерпеливо отреагировал Сергей.
Свиридов не стал противоречить капитану, прошедшему ночной освежающий фильтр, выдал из своего шкафчика свежее полотенце и оставил полоскаться под струями вовсе не ледяной водицы.
Когда с мокрым, взлохмаченным ежиком волос Воронов вернулся обратно, мамлей, оказавшись прытким и не по чину нагловатым малым, предложил обмыть успешно начатое дело. Сергей по личному опыту знал, чем чревата расслабуха в их профессии, да и не признавал он полуночных выпивонов. Пришлось окоротить Андрюхин пыл, наставить, как говорится, на путь истинный. Но парню хотелось выплеснуть полученные за день впечатления, дать волю эмоциям. И не мог Сергей воспрепятствовать ему в этом. Вот и слушал устало вдохновенный треп младшего лейтенанта. Пришлось им довольствоваться холодными котлетами и чаем с сушками, Свиридову уже в четвертый раз.
Начальник оперативного пункта по-быстрому, но толково доложил о допросе радиста Титы. Ничего для себя нового Воронов не узнал, одна добрая новость, радист был готов всецело сотрудничать с органами. Утром он поговорит с ним, уточнит кое-какие детали. А сейчас – спать, устал как собака.
- Ты там постели мне на диванчике. Мне пора на боковую. А сам отправляйся домой, – но Сергей не на того напал, литеха был воистину расторопный командир.
- Извините, товарищ капитан, - Андрей лукаво улыбнулся. – Почивать сегодня, товарищ капитан, будете на перине!
Сергей ничего не понимал, вопрошающе поднял руку, но Свиридов деловито продолжил:
- Здесь рядышком аптекарь живет, с домашним телефоном, со всеми удобствами, так сказать. У него и поселитесь, товарищ капитан, там чистенько, как в аптеке, - и сам засмеялся отпущенному каламбуру. - Хотя аптека и есть! У нас на местах все схвачено, кругом свои люди, - и для вящей убедительности очертил рукой возле себя.
Воронов и не думал отнекиваться. На самом деле, следовало хорошенько выспаться, и с дороги, да и денек выдался, не сказать, что легкий. Завтра, сегодня уже, много чисто бумажных, конторских дел, нужно чтобы соображалка лучше работала, а полноценный отдых для нее самое то.
- Принимается! – обрадовал он младшего лейтенанта.
И они вышли в ночную прохладу. Увядающий серп луны заметно переместился к югу. На небе появились седые тучки, да и звезды уже не так ясно горели.
Не прошло и получаса, как Воронова и Свиридова на знакомой полуторке подвезли к крыльцу приземистого домика с закрытыми ставнями. Он пристроился на местном торжище. В одном ряду с ним темнели высокими фасадами орсовские и копторговские магазины, столовая, еще какие-то замысловатые кирпичные строения, напротив, через большак, располагались ряды поселкового рынка.
Свиридов по-хозяйски отрывисто постучался в рельефную дверь аптеки. Им открыл щупленький старичок с бородкой клинышком и курчавой седой шевелюрой.
- Хаим Львович Пасвинтер, - по-старомодному представился он. – Прошу, - и излишне театральным жестом пригласил Воронова пройти вовнутрь. Сергею открылась просторная прихожая, пропитанная стерильным аптечным запахом, выдержанная в старомодном стиле. Поразила кованная напольная вешалка со множеством изогнутых крюков: и для одежды, и для шляп, и даже зонтов. Старинная вещь. В глубине этого коридора пузатился громоздкий резной буфет. В стеклянные окошки, с железной сеткой, поглядывали размещенные в изобилии наборы фарфоровой посуды: кофейники, молочники, сахарницы и прочая изящная дребедень. Пять высоких филенчатых дверей, отчасти даже декорированных резьбой, с литыми бронзовыми рукоятями, вели в отдельные комнаты.
Воронов запоздало назвался и задержал взгляд на своих давно не чищенных сапогах, потом перевел его на аптекаря.
- Ну, что Вы, товарищ офицер, не утруждайтесь. Проходите. Мы приготовили Вам отдельную комнату, пожалуйста, располагайтесь, – старичок указал на вход супротив буфета.
- Товарищ, э-э, Пасвинтер, не обессудьте, - и Сергей указал на посылочный ящик, оставленный Свиридовым в прихожей, и прошел в спаленку.
- Типичная меблированная комната в старомосковском особняке. Будь они в достаточно крупном городе, органы не преминули бы, установить прослушку, но здесь, на периферии, с жиру не бесятся, - подумал Воронов, осмотревшись.
Деревянная кровать темного дерева с высоким фигурным изголовьем, изножье также благородной формы. На прикроватной стене гобеленовое полотнище с изображением готического замка и буколической сцен на полях и рощах возле него. Напротив, почти до самого потолка широкий платяной шкаф, заметно потертый, но тоже, похоже, из дворянского гарнитура. У окошка, завешанного плотной тяжелой гардиной, ладный круглый столик, на вычурных изогнутых ножках-лапках, при нем два удобных мягких венских стула, с атласным сиденьем. На полу, правда, довольно вытертый, но все же ковер восточного орнамента. – Такова, довольно изысканная меблировка нежданно случившихся спальных апартаментов Воронова.
Сергей положил выцветший сидор вниз шифоньера, скинув портупею, не зная пока, куда спрятать оружие, сунул под кровать, ближе к изголовью. Гимнастерку, расправив, по простецки повесил на спинку стула. Наконец стянул в край надоевшие сапоги, затем бриджи. Оставшись в одних трусах и майке, в один подскок выключил свет и завалился поверх покрывала на услужливо прогнувшийся матрац кровати. И уже смежил веки, и уже голова начала проваливаться в объятья Морфея, как тут раздался стук в дверь.
- Войдите, - что прозвучало совсем не к месту, но он не нашелся на более разумный ответ, натягивая на себя каньевое одеяло.
Щелкнул выключатель, в комнату ступила миловидная женщина, лет тридцати. Волнистое легкое каре светлых волос, приоткрывало ясный лоб и лукаво вздернутые к вискам тонкие брови. Серые выразительные глаза, слегка подведенные тушью, интригующе оглядели его, лежащего в самом непрезентабельном виде, укрывшись одеяльцем до подбородка. «Вот те раз – застигли малого врасплох!», - только и подумал он. Да и как тут поступить? Никаким этикетом не предусмотрено, вытаскивать волосатые ноги, да еще в семейных трусах, на обозрение интеллигентных дам. «Ашкеназка блин, дамочка вамп», - лихорадочно подумал Сергей и невольно, на локтях приподнялся с постели, заставил себя полуприсесть и сотворить любезное выражение лица.
- Добрый вечер, красавица, - тушуясь, сказал он первым, поняв уже следом, вдогонку словам, что женщина действительно необычайно красива.
- Здравствуйте, товарищ офицер, - ответила она плавным меццо-сопрано и приветливо улыбнулась. – Я Вероника, дочь Хаима Львовича...
- Сергей, – помедлил Воронов в нерешительности. Потом опомнился, свесив ноги с кровати, ловко натянул бриджи, и, почувствовав себя гораздо уверенней, уже раскованно предложил гостье присесть.
- Да нет, я всего лишь на минутку побеспокоила Вас. Может, Вы хотите поужинать? Я быстренько организую легкий ужин и чай.
- Спасибо, благодарю – я сыт. Да Вы присядьте, коли зашли, - с улыбкой добавил, - пожалуйста.
Она подошла к окну, опустилась на плюшевое сиденье, оправила на бедрах шелковый китайский халат в матовых лилиях и с нескрываемым интересом взглянула на Сергея. Он тоже наметанным взглядом оценил стать женщины. Конечно, далеко не девушка, но юношеская прелесть сменилась на влекущую телесную грацию, пластичные жесты лишь подчеркивали совершенство ее фигуры. В вороте, стянутом на пышном бюсте, халатика топорщилось черное кружево ажурной ночной сорочки, с маленькой ножки спал тапок без задника, но она не спешила водрузить его на место.
Сергей восхищенно встряхнул головой и как заправский ловелас жеманно выговорил:
- Вы прямо, ну..., как там, у поэта - «Я вижу чудное мгновенье: Передо мной явились Вы, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты!».
Вероника оказалось не промах. Она тут же нашлась и с назидательной улыбкой поправила его:
- Пушкин обращается к пассии на «ты», да и начало строфы: «Я помню...».
Воронов даже привстал с постели и озадаченно развел руками, сотворив изумленную физиономию.
- Н-да! Выходит, сфальшивил, видимо давно не перечитывал поэта, а ведь когда-то знал это стихотворение наизусть, - усмехнулся он, - и добавил уже вполне серьезно. - А Вы, видимо, филолог по профессии, если так с ходу подловили меня?
- Да, угадали, Вы совершенно правы! Я учитель русского языка и литературы в здешней школе десятилетке, – и не без гордости добавила, - веду старшие классы, с восьмой по десятый. Получила направление в Кречетовку по окончании учительского института. Училась в Саратове, - заметив, что Сергей слушает ее, затаив дыхание, продолжила. - Хороший город! Волга, университет, основанный еще самим Столыпиным, прекрасная консерватория, театры, картинная галерея лучшая в Поволжье. Вы знаете, наш институт лишь в тридцать первом был выделен из университета? Стал самостоятельным ВУЗом. А до этого, можете себе представить, я была студенткой университета, - и вдруг беспричинно погрустнела, вздохнула и по-детски шмыгнула носом. - Я скучаю по Саратову. Очень скучаю. Мне часто снится, как после дождя спешу по скользкой мостовой Кооперативной улицы к нашему учебному корпусу. Меня обгоняют шустрые автомобили, покрикивают возчики пролеток, но мне весело и беззаботно, я счастлива,- и поинтересовалась, - Вы были в Саратове?
Воронову, конечно, доводилось бывать по делам службы в отделениях Сталинградской дороги. Но город он знал плохо. Обыкновенно, с вокзала по Ленинской, до нарядного здания отделения, час другой, и обратно на поезд. Из окон управления хорошо просматривалась облупленная красная колокольня и ажурная главка гигантского Свято-Троицкого собора. Храм закрыт теперь для доступа прихожан, говорили, там разместили какой-то музейно-строительный склад. Жалко, конечно, культовые здания никому не нужны, их участь – постепенно превратиться в каменные руины, а потом стать вообще снесенными, под какой-нибудь «пионерский парк».
- К сожалению, я мало знаком с Саратовым. Проездом, если быть точнее. Даже Волгу толком не разглядел, все недосуг. Оставлял на потом. Да вот, не пришлось пока.
- Отец сказал, что вы из Москвы. Москвич? – она прикусила губку.
- Да, чего уж тут скрывать, москвич. Коренной москвич! – подчеркнул он с некоторой гордостью.
- Ой, как интересно! Я только два раза была в столице. Студенткой в двадцать девятом, и в отпуске в позапрошлом году. Я влюбилась в Москву. Как бы я хотела там жить! И не только из-за метро, ГУМа и ЦУМа. Мне по сердцу старинный дух огромного города, прелесть его бульваров, переулков, особняков пушкинских времен. Но я люблю и новую Москву: улицу Горького, Крымский мост, ВДНХ. Как, наверное, замечательно быть москвичом? Честно сказать, я от всего сердца испытываю зависть к Вам!
А я завидую Вам, - быстро нашелся Сергей. – Да и как не позавидовать? Как здорово нести людям доброе, радостное, яркое! – чуть задумался, и продолжил столь же высокопарно. - Прививать не окрепшим детским умам ощущение мировой гармонии, учить возвышенным чувствам, воспитывать любовь к прекрасному, - ущемленное самолюбие не отступало. – Как прав был Достоевский, сказав словами князя Мышкина, что «мир спасет красота». Вы читали «Идиота»? – он знал, роман изъят из учебных программ.
Но она читали и «Идиота», и «Братьев Карамазовых», и даже обруганных и запрещенных цензурой «Бесов». «Бесы» она нашла в издании «Academia» тридцать пятого года.
Ну и ну! Оставалось лишь поразиться! Барышня оказалась довольно просвещенной, - у него шелохнулось чувство несколько ущемленного самолюбия, и почему-то, чисто по-мальчишески, захотелось прихвастнуть, мол, и сам он не лыком шит. Но, неужели возможно открыться совершенно незнакомому человеку, причем, при первой встрече, что ему довелось несколько семестров посещать филологический факультет виленского Стефана Батория.
Там он познакомился с еще совсем юным, начинающим польским писателем Ежи Путраментом. Высоколобый парень уже тогда придерживался левых, можно сказать откровенно марксистских взглядов. Он даже агитировал Сергея вступить в прокоммунистический Союз студенческой левицы «Фронт», на что тому пришлось искать весьма убедительный отказ. Ежи несколько раз приводил Сергея на собрания авангардистской литературной группировки «Жагары», что на местном диалекте означало "хворост" или угли", для разведения костра. Познакомил там с необычайно талантливыми ребятами - Чеславом Милошем, Теодором Буйницким, Антонием Голубевым. Воронов, вернувшись в Москву, разумеется, отслеживал, как сложилась судьба этих парней, ставших столпами интеллектуальной элиты Виленщины, да и Польши. Но естественно, попыток связаться с ними, или хотя бы напомнить о себе, никогда не предпринимал.
Какая-то совершенно другая жизнь протекала за его спиной. По-своему интересная и насыщенная острыми событиями, но это не его жизнь, не его удел.
О том, что он учился в виленском университете на Лубянке знало только три человека, с их благословения, он и причастился к миру высокой науки. Образчиком которой для него навсегда остался Всеволод Сергеевич Байкин, преподававший русский язык и древнерусскую литературу. Человек всего на шесть лет старше Сергея, но умница необычайный, побольше бы таких людей хотелось повстречать на жизненном пути.
По мановению памяти, все это пронеслось в мгновение ока, и чтобы уйти со столь сколькой тропы, ему пришлось изобретать безобидное завершение интеллектуального поединка.
- Я тоже думал иногда о стези педагога, учителя истории, например. Но как-то не сложилось. А теперь вот война, и что нас всех ждет?
- Мы обязательно победим!
- Да, я в том не сомневаюсь! Но мы станем другими, все, - подчеркнул он, - станем совершенно другими.
- Прошлого уже не вернуть, - женщина вздохнула.
Сергей почувствовал, что их беседа стала как-то запинаться, переходить в формальную плоскость, по сути, не было тем для более тесного общения. Но ему, истосковавшемуся по женской заботе и участию, страстно захотелось искренности, хотелось нежного тепла, да и вообще, возникло искушающее желание поближе узнать друг друга.
- Извините за нескромность, Вероника, вы одна? – запинаясь, спросил он, понимая всю нелепость и преждевременность такого вопроса.
- А, что так сразу, о личном? – вспыхнуло румянцем ее лицо.
- Такая уж у меня профессия, - Воронов горько усмехнулся, сделал паузу, подбирая уместный ответ, но не найдя ничего лучшего, тупо бухнул, - спрашивать напрямик.
- Походит на допрос с пристрастием? - наоборот, весело откликнулась она.
- Да, ладно Вам, не обижайтесь, - он старался загладить возникшую неловкость, переменил тональность, его голос стал нежным и ласковым. Но Сергей уже заметил, что к зардевшим щекам, прибавилось частое дыхание, она заерзала на стуле, даже колыхнулись ее груди.
- Нет, у меня есть сын школьник, - ответ уклончивый, она женским чутьем, конечно, понимала направленность вопроса Сергея
- А муж? - ему пришлось намеренно акцентировать свой явный интерес.
- А вот мужа, увы нет, – как-то растерянно призналась она, но понимая возникшую двусмысленность, поспешила исправиться. - Вернее он был, но ушел от нас, бросил, уехал с другой в Воронеж. - И отвернулась к окну, должно, сдерживая набежавшую слезу.
Весь вид Сергея говорил, что он ждет дальнейших пояснений, но он не сказал, тягучего «ну-и». Вероника, преодолев замешательство, продолжила:
- Муж обманывал меня. Еще до войны связался со смазливой актрисулькой. Та работала у нас по антрепризе. Потом ее пригласили обратно. А он, наплевав на меня и сына, увязался за ней! – в сердцах, стиснув колени, она глубоко вздохнула. - И вместо ярости пришла рассудительность. – Я не осуждаю его сильно. Возможно, это действительно безрассудная любовь, и он не в силах преодолеть себя. Он раб своего чувства, – и она умолкла, в уголках ее рта отчетливо проявились горькие складки.
- Простите, не мое дело конечно, – возмутился Сергей. - Но вы так красивы! Он, что полный дурак?
- Не нужно. Не стоит обсуждать проблемы моего бывшего мужа. – Вероника стала строгой. – Да и не интересует он меня больше. Как говорится, скатертью дорога!
Сергей догадывался, боль случившейся измены еще не оставила ее. И не стоило ему бередить еще не зажившую рану. Но он не мог осилить желание узнать женщину как можно ближе. Точнее, сама близость уже возникала между ними.
- И давно вы так? – спросил он, выказывая уже личный интерес.
- Как так?- она, как будто не понимала его
- В смысле одна, без мужа? – уже заботливо, уточнил он.
- Я, пожалуй, пойду. Ужинать вы не хотите..., - и женщина сделал попытку встать.
Не надо быть провидцем, чтобы понять, как дальше мог развиваться их диалог, и чем он закончится в итоге. Вероника, естественно, ощутила возникшие притягательные флюиды между ними, но ведь как страшно преступить заветную черту, махнуть на все рукой. Он и она в ночи, у разверстой постели – чего еще больше? И она поняла, она вдруг отчетливо осознала, что пришла к этому человеку темной ночью специально, она намеренно пришла к нему, надев свежую сорочку и подкрасив ресницы. Так что она хотела? Она почти корила себя за проявленную слабость. Но Боже, ей хотелось быть слабой, не защищенной, ей хотелось ощутить теплоту и нежность крепких мужских рук.
- Не уходите, останьтесь! Прошу тебя – останься! - встрепенулся Сергей.
В душе Воронова оборвалась уже подточенная струна, до сей поры державшая в узде его плотские инстинкты. Он всеми фибрами души ощутил рядом с собой женщину, очень красивую и страстную особу, он обонял самку, уже признавшую в нем партнера. И Сергея понесло... Он опустился перед Вероникой на колени, охватил руками ее голени и преклонил голову к ее бедрам.
- Прости меня, я что-то не в своем уме, – порывисто выговаривал он. - Я обалдел, увидев Вас, я теряю рассудок, – слов, нужных слов не было. - Вы взрослая женщина, вы понимаете, вы все понимаете?
Он вскинул голову. В ее бездонных глазах стояли слезы. Он потянулся всем телом и нежно коснулся ее губ. Она вся судорожно встрепенулась и внезапно, сама с диким остервенением стала целовать его. В голове у Сергея закружилось, комната, мебель, все пошло колесом. Он схватил женщину в охапку, бережно уложил на постель и стал с самозабвением лобзать ее сладкие, податливые уста, нежную шейку, пульсирующую яремную ямку, выступившие ключицы.
Халатик распахнулся, обнажив просвечивающую, ажурную комбинацию. Он стал неистово ласкать ее пышные груди и мягкий стан. Но скользкий холодный шелк предательски мешал ему выразить полноту своих чувств. И она, поддавшись его порыву, да и своему разбуженному желанию, ловко извернулась, скинув в плеч халатик, а потом через голову стянула щелестящую с укоризной ночнушку.
Сергей приник к ее грудям, пахнущих сдобным тестом и парным молоком, поочередно облизал вздыбленные затвердевшие соски, нежно покусывая их упругие пипки. Рука же безотчетно пробиралась по трепетавшему, но в тоже время податливому телу, ищущему бесстыдных утех. Скользнув с мягкого теплого живота, ощутив взмокшие в промежности трусы, она порывисто стянула их. Женщина не противилась, она растаяла от его неистовых ласк и отозвалась на них со всей одержимостью страстной натуры, она всецело отдалась, безоговорочно доверилась ему. Вероника была во власти его мужской силы, а он блаженствовал, находясь под ее царственным игом, очарованный, порабощенный, околдованный ее роскошным, пряным телом, ее зазывно притягательным сладострастием.
Они уснули, неистово обессиленные, не выключив электричества. Уснули страстно обнявшись, уснули, не прекращая лобзаний.
Аптекарь Хаим Пасвинтер на цыпочках подкрался к комнате. Приоткрыв дверь, взглянул на заголившуюся во сне дочь и на прижавшегося к ней калачиком гебешника. Старый мудрый еврей только тихо присвистнул: «Цимэс мит компот», - что выражало крайнюю степень его восторга. Старик тихонечко потушил свет.
Воронов спас как убитый. Его разбудила Вероника.
- Сережа, пора вставать, уже семь, - и она ласково взъерошила его шевелюру, - завтрак на столе.
Их внезапно случившаяся любовь мигом пронеслась в голове Сергея. Он ни о чем не сожалел, у него давно не было женщин, тем более таких прекрасных – он был счастлив. Он уже давно не был так счастлив, еще ни когда сама жизнь не казалась ему столь прекрасной и достойной, чтобы ее продолжать дальше, и никогда ничуть не сожалеть, что мать родила тебя на Божий свет.
Он ухватил Веронику за руку, притянул с силой к себе и залихватски повалил на кровать. Его ищущие губы принялись осыпать поцелуями ее лицо, опускаясь все ниже и ниже. Полы халатика разлетелись в стороны, открыв взору обнаженное теле женщины, внизу живота призывно оголился, оперенный льняными кудряшками, лобок. Сергей стал ласкать сокровенное место женщины, она застонала, но упрямо отталкивала его руку. Но пальцы Сергея настойчиво проникали меж влажных губок, стараясь коснуться сокровенного бугорка поверх них.
- Нельзя, нельзя! – горячо шептали ее уста, но тело уже трепетно ослабевало.
- Хочу, хочу тебя! - столь же жарко твердил он в ответ ей. И подтверждением тому был сам вздыбившийся на дыбы предмет его мужской сущности.
Наконец она смирилась, но благоразумно предложила позу сзади. Запахнув на талии предательский халат, она отошла в угол, уперлась руками в изножье кровати, нагнулась, открыв пышную попку и неимоверно, восхитительно вывернутую промежность. Воронов не удержался и стал сжимать, тискать соблазнительный бутон плоти, доверчиво прикорнувший в его руке. Но дикая страсть не умела долго терпеть. Их тела сплелись воедино, Вероника закусила губы, чтобы не выдать криком их утреннее соитие, не испугать близких диким животным воем.
Потом они опять страстно целовались, в тесных объятьях, однако влюблено поворковать им, долго не пришлось. Сергея ждали неотложные дела. Уже за столом, наскоро перекусывая, по тому времени явными деликатесами из запасов оперативного пункта, Воронов осведомился:
- А где Хаим Львович, а где твой сын Вероника?
- Отец уже за прилавком, а сынок, тот еще дрыхнет, лето ведь, каникулы, - мило улыбнулась она.
И тут Сергей совершенно бездумно задал абсолютно бестактный, но вовсе не лишенный здравого смысла вопрос:
- А почему ты такая беленькая, светлоглазая, ничуть не еврейка? – справился он, и тут же удивился своей наглости.
- Так у меня мама русская. Ее родители, мои дедушка с бабушкой из-под Вязьмы. Дед был полковым фельдшером, они с бабой Варей прижились в Вильне. Мама вышла замуж после смерти дедушки, впрочем, они с папой любили друг друга. Мама погибла, когда русские в четырнадцатом году бежали из Вильны от немцев, мне тогда было два годика. Папа рассказывал, тогда более ста тысяч русских покинуло город, не захотели быть под немцем. Как и сейчас русские ушли из города, папе о том говорили беженцы из Литвы.
- Бедная моя девочка, - и Воронов ласково приголубил Веронику. И следом у него пронеслось в голове: «Неужели опять - Вильно, Вильна, Вильнюс? А, впрочем, как я люблю этот чудный город!». Но мысль эта потонула, во всеобъемлющем смысле возникшего в яви слова, имени – Вероника!
Он не мог пока дать себе отчета в том, что происходит сейчас между ним и дочерью аптекаря. Он просто не загружал свою голову, да и она все равно бы не загрузилась. Но он знал точно – это подарок судьбы, самый щедрый ее дар, возможно, наконец, он нашел свою единственную женщину!

Младший лейтенант Андрей Свиридов уже поджидал Воронова в прокуренном кабинете. Капитан, находясь в отличном состоянии духа, шумно приветствовал молодого коллегу, не забыв поблагодарить того за отлично организованный ночлег.
- Никогда так хорошо не высыпался! – лихо соврал Сергей. Хотя, какое там? Спать ему хотелось зверски. – Очень приятное семейство, - и все же «подлый сыщик» взял в нем верх. – Кто такие? Надеюсь, ты вполне доверяешь им, люди проверенные? – Зачем ему это нужно? Он не только переспал с дочерью аптекаря, он успел втюхаться в нее как мальчишка. Она, ее светлый образ всецело вошел в его жизнь. И даже сейчас, в служебном кабинете, он то и дело подлавливал себя, что мысленно то и дело наталкивается на нее, на Веронику.
Младший лейтенант в органах не первый год. Он учуял наивную уловку начальства в попытке скрыть бессонно проведенную ночь. Синие круги под глазами Сергея верное тому доказательство. Впрочем, приподнятое настроение Воронова, явственно говорило о том, что эта ночь проведена ими не без приятности.
- Пасвинтер Хаим Львович, еврей по национальности, восемьдесят второго года рождения, беженец, еще в империалистическую прибыл из города Вильно...
- Ты чего, его досье наизусть знаешь? Андрей, ты главное скажи, что он за человек?
- Ну, он отличный аптекарь. Хотя на учете в горотделе. Сами знаете, без этого никак нельзя. Аптека все-таки. А уж в военное время – особый порядок.
- Ладно, не учи. Мужик-то он надежный, порядочный? Не хапуга какой?
- Да Вы что, товарищ капитан, он самый преданный нам человек. Ручаюсь за него.
- Вот и хорошо. А дочь его? – Сергей придал лицу как можно равнодушный вид.
- Вероника Ефимовна Болдырева, русская, двенадцатого года рождения. Взяла фамилию мужа. Учительница...,
- Я знаю, познакомились уже, - прервал Сергей.
Еще он был осведомлен, что до революции в метрики детей из смешанных еврейских семей, крещеных в православии, вносили русифицированные данные родителей. Православная – значит русская. Хаим значит Ефим.
- Женщина очень культурная, обходительная, но разведенка. – продолжил как заведенный Свиридов. - Муж ее бросил, работал инспектором в горфо, да куда-то умотал из города. Если нужно, товарищ капитан, так я выясняю?
- Ничего не надо. Я понял, люди достойные. – Воронов понемногу входил в темп рабочего дня. – Как там у нас дела? Что наши арестанты, не окочурились еще, - и засмеялся невесело.
Свиридову было сложно сразу переключиться на другую тему. Выговорил, с недовольной миной, первое, что пришло на ум.
- Лавренев Василий, по кличке Ерема, что-то очень мудрит, хочет переговорить только с главным начальником, причем наедине. Я, так полагаю, Вас требует.
Сергей понимал, что диверсанты отнюдь не дурашки-простофили. Они способны довольно умело морочить голову следствию. Напустят пыли в глаза, прикинутся божьими овечками, даже наговорят на себя лишку, выложат самое безобидное, но по сути дела, не подкапаешь под них. А затем, вызнав имеющиеся против них улики, извернуться как ужи, сыграют на противоречиях, на темных пятнах в своей истории, и как говорится, поставят всякое лыко в свою строку.
Но все же, чутье подсказало ему – клубок начал потихоньку распутываться. Сделав несколько коротких звонков по спецсвязи, он велел отвести себя прямо в камеру Еремы.
Ерема-Лавренев встретил его понурым взглядом, впрочем, прошлой озлобленности и страха в нем уже не было. Воронов присел на шконку почти рядом с Лавреневым.
- Говори Василий, зачем звал меня? - как можно тише спросил он.
- Я много думал ночью, - начал Лавренев, - мне кажется, местная урка Лошак, не такая уж простая лошадка. По-моему, он со своими шестерками выстроил целый сыск на этой узловой станции. Он определенно давно поджидал нас. Первым делом руками Мерина убрал мужика и подбил меня спалить домишко. Какую он цель преследовал, дело темное! Странно, не правда ли? Смекаешь, начальник?! И еще, я обратил внимание, что Мерин - охотник выкобениться, уж очень смирно держал себя с этой Лошадью. Как бы подчинялся ему. Вот так-то, начальник! Прямо не утверждаю, но думается, так оно и есть. И еще, я тут ночью подслушал разговоры караульных. Все они местные уроженцы, росли вместе с тутошней шпаной, я бы им особенно не доверял, начальник.
- Молодец Василий, коли не врешь. А теперь давай-ка подетальней о Мерине и Тите. В чем слабость Мерина на твой взгляд?
- Дык, силён зараза! Но человеческого в нем вовсе нет, отпетый негодяй. Ничего святого, настоящий ублюдок!
А все-таки, ну там - родители, зазноба какая есть у него?
- Какая черт зазноба? Я так думаю, он конченный пидор из активных, привык по тюрьмам опущенных дрючить. Совсем не исключаю, что опера в пресхатах использовали его по прямому назначению. Отожрался на казенных харчах гад. Вот бы, его самого взять и опустить, пригрозить, что скажете блатным, сразу шелковым станет, сразу пойдет на сделку с Вами, гражданин начальник.
- Круто! Ну, ты, бродяга, даешь стране угля! А кто его насиловать-то будет – ты что ли?
- Боже упаси, он меня порвет на мелкие куски. Тут надо хором! Тут надо скопом!
- Что сказать тебе Лавренев? Плохой, однако, из тебя психолог. Не ровняй людей по себе. Мерин вор старой закалки, не стерпит он такого мерзкого клейма, уйдет из жизни, сам покончит с собой. А перед тем, использовав любую возможность, отправит на тот свет всех причастных к его позору. Не спустит ни кому свой стыд.
Ерема, понимающе вздохнул, понурил голову. Но Воронов не собирался сдаваться.
- Ладно. Но ведь ты, именно ты, должен его зачисть, коли что не так? Правда, ведь? – Воцарилось молчание. - Так вот, когда придет время, тебе и придется убрать это мурло, кокнуть, проще говоря, жлоба с концами.
- Я то, с превеликим удовольствием! – Ерема ухмыльнулся. – Достал он меня, сволочь! - и, перейдя на шепот, добавил. - Но чтобы все было шито-крыто. Мне лишний срок мотать за него не охота.
- Само собой! Уговор дороже денег.
Воронов уже по опыту точно знал, что от Гурьева лучше сразу, наверняка избавиться. Подобные озверелые люди, оказавшись вне пристального надзора, в относительной свободе - или попросту сбегут, или наворочают таких дел, что потом за ними хлебать и не расхлебать.
- А что скажешь, Ерема насчет Титы? – перевел разговор Сергей.
- Темный он человек, скрытный. Но трусоват. Считаю, из него веревки можно вить. Но верить ему нельзя, одним словом – хитровы.банный сученок. Не в вправе Вам советовать, но начни его пытать полегоньку, он и потечет, все выложит без утайки, – злорадно потер руки Лавренев.
- А сам не боишься, что применим к тебе спецсредства?
- Боюсь, да еще как боюсь! Могу наговорить всякой ереси, лишь бы угодить кату, мать родную могу опорочить. Да вы и сами знаете, гражданин начальник, как слаб человек под пыткой?
- Вижу, бывалый ты малый. А зачем тогда другим лиха желаешь?
- Дык, я теперь на вашей стороне, гражданин начальник.
- Да, мутен ты, Ерема! Есть, что еще сказать?
- Лошака не упустите, он многое знает – вот мой сказ.
- Ладно, бывай Василий Силантьевич, - не злобно съерничал Воронов и кликнул караульного.
Боец не замедлил отомкнуть дверь застенка.
«Времени, времени совсем нет, - подумал Сергей, поднявшись наверх. – Можно подсадить к диверсантам агентов под прикрытием, чтобы те вошли к ним в доверие и вызнали необходимую информацию. Вполне можно организовать побег в пристяжке с нашим человеком, но, ясно дело, такими кадрами местные отделы не располагают. Остается лишь пугать, запугивать и думать, разгадывать эту чертову головоломку».
Сергей наскоро переговорил с начальником оперативного пункта ТО, поинтересовался личным составом, предупредил, опешившего младшего лейтенанта, что коли что, так не сносить тому головы. Свиридов искренне ручался за своих бойцов, что вовсе не являлось гарантией от допустимого провала операции. Каждому в душу не влезешь, каждому няньку не представишь. Воронов приказал строго-настрого запретить любой контакт караульных с арестантами. Для острастки следовало бы измордовать кого-нибудь из диверсантов, найти причину малейшего неповиновения и отделать по первому числу. Лучше всех подходил, разумеется, Мерин, как наиболее матерый и потому самый опасный. Но всему свой час, спешка нужна лишь при известном деле...
Следующим на очереди был радист Тита. Из протокола допроса Сергей знал - Манцыреву Виктору Ивановичу шел двадцать первый год, до войны парень работал монтером в Ковровском районном узле связи. Холост, отец погиб в финскую, дома - мать и сестра пятнадцати лет. Прошел подготовку в той же Борисовской школе Абвера.
На вид Манцырев был самый настоящий хлюпик, но это могла быть ловко наклеенная личина, под ней мог скрываться хитрый и поднаторелый враг.
Воронов велел встать арестанту. Без лишних слов ухватил его правую руку, и быстро сомкнув фаланги пальцев, с силой сдавил их своей клешней. Тита взвыл от неимоверной боли, завертелся юлой, упал на колени. Помедлив, Воронов разжал хватку. Малый на карачках отполз к нарам, в глазах паренька стояли слезы.
- Я все, все рассказал гражданин начальник! Я и так все рассказал гражданину старшему лейтенанту. Не надо, не делайте мне больно, прошу Вас! Я подпишу, что угодно, если Вам нужно будет, - захныкал Манцырев.
- Плохой из тебя был солдат Красной Армии. Даже званий не различаешь. Тебя допрашивал младший лейтенант госбезопасности. Просек, мудила грешная? - презрительно выговорил Воронов и присел на дощатые нары. – Да куда ты денешься! Попробуй ты нам чего не рассказать? – усмехнулся. – Сразу взвыл белугой от детского приемчика, такой в школах каждый пацан знает. А если за тебя возьмутся по полной программе? Применят спецсредства? А я могу такое с тобой проделать, что мама не горюй. Понял меня, юноша? - не удержался и с намеренной издевкой произнес Сергей. – Заруби себе на носу, ты все равно начнешь работать на нас, станешь стучать ключом, как скажем. А надумаешь ловчить, отрубим ноги, чтобы с места не сошел и срал под себя. – Нагнав страху на мальчишку, - он подытожил. - Усек, сынок! Будешь послушным мальчиком?
- Да, да! Я все понял. Готов хоть сейчас послать радиограмму.
- Так ты о ножках подумал, а? - криво улыбнулся Воронов.
- Нет, нет - я не подведу! – всем своим видом выказал раболепную преданность Манцырев.
- Какое задание было у вашей группы?
Как ни изгалялся Воронов, ничего нового Тита не поведал, все замыкалось на Мерине. Радист знал лишь коды, знал временные интервалы приема и передач радиосообщений. Шифровальной книгой ему служил, имевшийся у каждого школьника, учебник «Родной речи». Язык сообщений русский. Сигналом работы под вражеским контролем являлось изменение скорости передачи в ее начале и конце, в четко определенных интервалах. Что доступно лишь опытным радистам, очевидно Тита был в их числе. Воронов впервые слушал о таком способе извещения о разоблачении. Задав еще пару незначительных вопросов, получив на них вполне искренние, вразумительные ответы, Сергей, как бы невзначай спросил:
- Если подсажу тебя к старшему, к Мерину, рискнешь с ним поработать для общего блага?
- Не надо, прошу Вас, он просто уничтожит меня. Это страшный человек, у него волчий нюх, он как маньяк знает все наперед. Он по глазам тотчас поймет, что я подсадная утка. Будет издеваться надо мной, я знаю, он мерзавец и садист, ему это в удовольствие. Он станет медленно убивать меня. А я даже пикнуть о помощи не смогу. Не надо, не посылайте меня, гражданин начальник. – и Манцырев беззвучно зарыдал.
- Где вас, таких нюней, немцы раскопали? - возмутился Воронов, но потом поостыл и уже деловито предложил солдатику:
- Тогда застрели Мерина, я разрешаю. И больше не станешь его ссать. Как рукой все снимет! Годится?
- Я еще не убивал людей, не стрелял в человека, - промямлил Манцырев, утирая слезы и сопли рукавом рубахи, потом в ужасе прикрыл лицо руками и вогнул голову в колени.
- Дурак, ты этакий, подумай лучше о матери и сестре! Им-то зачем из-за тебя, мудака, страдать? – совсем по-доброму крикнул Воронов.
Манцырев Виктор заплакал навзрыд:
- Не могу я, не умею, не справлюсь я!
- Что скажу, то и сделаешь! – отрезал капитан. - Утри сопли и будь мужиком! Все, больше на тебя нет времени. Если будешь хорошо вести, прощу! – и Воронов направился к двери камеры.
Предстояла очередная беседа с Лошаком.
Его привели в допросную, Конюхов за истекшие сутки заметно оброс пегой щетиной, выглядел крайне неприглядно, босяк-босяком. Но самое неприятное то, что от него дурно пахло. Воронову пришлось встать и слегка приоткрыть заедавшую форточку в полуподвальном оконце. Лошак тяжело, сипло дышал, определенно сказывался немалый возраст и перенесенные болезни и невзгоды. Но Сергей не испытывал к нему ни капли сочувствия. Обычно даже в самом закоренелом враге, видишь, прежде всего, человека, что не говори, все мы по своей сути Божьи твари. Ну не лесная же зверюга сидит перед тобой, не инопланетянин, ни иная, какая непонятная субстанция. А вот Лошак, только переступил порог, сразу же вызвал у Воронова рвотное отторжение. Ну, не хотел Сергей общения с этим мужиком, будто он нежить какая. Потому и начал разговор, выказав явную неприязнь, даже не холодно, а развязно грубо.
- Ну-с Василий Игнатович, - произнес глумливо, - колоться будем?
- Я чей-то не пойму, гражданин начальник? - Конюхов, видимо решил прикинуться полудурком. - Я вроде бы обо всем Вам рассказал, как на духу поведал.
- А вот и врешь! Начнем с того, как ты немцам продался, сволочь? И не вздумай юлить, нам все более-менее известно. Если продолжишь нас водить за нос, схлопочешь по полной. Так что не стоит тебе больше уходить в несознанку. Диверсантов ты сдал, можно сказать, преподнес нам на блюдечке, хотя мог и отмолчаться. Никто тебя за язык тогда не тянул. Непонятно мне, зачем ты так поступил. В чем тут твоя выгода? Просвети меня Лошак, что за игры ты такие задумал с нами вести. А начни с самого начала, откуда ты такой, - не найдя подходящего слова, Сергей покрутил в воздухе пальцами, - слишком мудреный взялся?
Лошак выслушал тираду капитана, не сморгнув, лишь желваки ходили по заросшим щекам.
- Да чего уж там? – раскрыл он щербатый рот. – Расскажу, так и быть, – и грузно оперся локтями на железную столешницу. - Меня ведь в сороковом по УДО выпустили, как туберкулезника. Да не болел я совсем! Вызвал хозяин и прямым текстом: «Жить хочешь падла?», - «Конечно!», - отвечаю. Ну, тут он меня и завербовал, фашисткая сволочь! Сказал, много от меня не потребуется, лишь пара - другая разовых поручений. Так по мелочи, так мало помалу, оно и не хлопотно вовсе будет. – Конюхов помолчал, собираясь с мыслями, потом ехидно ощерился. - Хозяин обещал меня отстарать, отпустить с кичи в чистую. Возвращусь по месту жительства, опять в Кречетовку. – и вдруг прервал рассказ. – Начальник дай покурить, мозги надо прочистить. Что-то память отбило?
Воронов намеренно проглотил ухищрение арестанта, то, что он рассказывал, крайне его заинтересовало. Потому, прикурив папиросу, отдал ее Лошаку. Выпустив в потолок дым, тот уже развязно продолжил:
- Я ведь домой должен ехать. Хозяин успокоил: «За большим дело не станет. Придет день и объявится человек. У него будет надежная ксива. Ты даже сомневаться не станешь. Твоя задача простая, даже слишком простая: приютишь, обогреешь, если нужно поможешь с жильем. Урок у тебя на станции много, пристроишь в надежном месте. Но в их дела не лезь, твое дело - сторона. Знай «любопытной Варваре нос оторвали». Они как пришли, так и уйдут, - складно рассказывал Лошак, в лицах, имитируя начальника лагеря.
Сергей увлеченно поинтересовался:
- Что там за хер у вас хозяйничал, часом не еврей?
Воронов прекрасно знал, что до войны большинство руководителей исправительных лагерей и трудовых поселений были лицами еврейской национальности. Он слышал от сведущих людей, почему именно им отдавали предпочтение при определении на такую должность. Как раз еврейские кланы и создали организованную преступность в Российской империи. Потому тюрьма являлась домом родным для сотен тысяч их соплеменников. Они изучили тюремную жизнь вдоль и поперёк, и по двоедушному складу своего характера имели уникальный опыт выживания в условиях заключения. Так вот, эти знания и явились главной причиной их назначения, кто более них знал, как лучше обуздать арестанта, лишить его воли к сопротивлению. Но, в то же время, это еврейское засилье привело к образованию преступной элиты – воров в законе. Ибо именно евреи разработали своеобразный уголовный этикет и даже особый язык – воровскую феню. А наши русские урки и не догадываются, что живут и говорят по еврейскому образцу.
- Да нет, - ответил Конюхов, - самый что ни наесть природный русак, Попов его фамилия, Иван Иванович, - сплюнув на пол, уркаган растер плевок носком сапога, и резко заключил. – Гнида отборная! Увидев поддержку своим словам в лице Воронова, он гнусаво продолжил свое повествование: «Ну, а коле стукнешь органам, - сделал крысиное выражение лица, - так дня не проживешь, у нас везде свои люди имеются».
- Русский говоришь? - прервал Воронов, - Попов говоришь, проверим? - и махнул рукой, велев продолжать.
- Я, было, уперся, только ночью мне удавку, суки, на шею накинули. Получалось, влип я по самые помидоры - со всех сторон мне кранты. Вот и подписался! Лучше бы в лагере на ограждение полез, автоматчику не долго очередью полоснуть! Но смалодушничал я. Ну, а дома пообвыкся, да никто и не приходил до сей поры.
Сергей решил не дать Лошаку перетянуть одеяло на себя. Урку следовало поставить на место. Он должен знать, что если даже говорит чистую правду, то для следователя она, лишь одиночный эпизод из множества других дел. И второй момент, - ценность слов арестанта? Сгодятся ли его откровения для пользы дела, чем реально помогут следствию?
- Ты, Конюхов, мне лапшу на уши не вешай. Знаешь, проверить тебя сложно. Даже если и не врешь, начлаг, коли не похарчился, в отказ пойдет, мол, урка оговаривает честного человека. Ну, как не согласен со мной? Так что не особо заливай!
- Б...ь буду начальник, вот те крест не вру! – взорвался Лошак, а потом сник. - А там как знаете, начальник, хошь верь, хошь не верь. Мне теперь все едино!
Воронову пришлось смягчится, хотя повидал он артистов погорелых театров достаточно.
- Какая область или край, номер лагеря, когда сидел?
Конюхов продиктовал, что спрашивали.
- Ну, а теперь как Машкова вы с Мерином убивали?
Лицо Лошака разом посерело, он заложил трясущиеся руки под бедра.
- Ну, что теперь скажешь «лошара»? А то, дюже он разговорился, мол, я невинная душа, меня хозяин подставил...
Конюхов облизал запекшиеся губы.
- Даже и не думай хитрить сволочь, соврешь, по каплям выдавлю правду. Лучше не вымудряй, говори все как есть. Пойми, наконец, я с тебя живого не сойду!
- Понял начальник, вижу - ты большой спец.
- Правильно, говори, не томи душу.
- Так, чего говорить то, с чего начать?
- Зачем убили Машкова и надругались над трупом? Зачем сожгли его дом? И не вздумай вертеть хвостом! Я прекрасно знаю, что диверсанты от тебя получили такой приказ, – Сергей перевел дух и уже спокойно уточнил. - Ты, Лошак, по жизни полный кретин, своей тупой башкой такой расклад выдумать не мог. Кто тебя надоумил? Чью волю ты исполнил, гнида?
- И без тебя, начальник, знаю, что жук я навозный. Потому, как на духу все расскажу, - и Конюхов обтер пятерней взмокший лоб.
- Давай, подробней!
- Позавчера, уже в потемках, залетел ко мне военный командир. Я в чинах не петрю, у него три кубика в петлицах.
- Старший лейтенант по званию. Какой расцветки петлицы, какая эмблема на них?
- Цвет зеленый. Амблема – это что за хрень?
- Вот дурень! Ну, такой маленький значок, танк там, пушки или еще что, наверху петлички.
- Усек! Я особо не глядел, кажется два ружья, крест на крест.
- Все понятно, полевая форма, пехота. Продолжай дальше.
- Ну, значит энтот старший лейтенант начинает на меня орать. Мол, он особняк, из военной контрразведки армии...
- Постой, постой, особист говоришь? А на рукаве нашивка есть - красная звезда?
- Да не знаю я, не смотрел на рукава.
- Ладно, тут черт голову сломит, с этими чекистами-политруками. Давай, не отвлекайся, что дальше?
- Стал орать как оглашенный. Пугал, если ему не подчинюсь, то мигом положит на месте, как последнюю тварь. Сказывал, они про меня все доподлинно знают. Особисты, выходит эти. Но чтобы заслужить прощение советской власти, я должен помочь в секретном деле. Им там надо устранить одного фашистского гада. Назвал Семена Машкова! – И Лошак замолчал, сглатывыая слюну.
Воронов нутром чувствовал, что Конюхов не то, что нагло, а уж совсем примитивно врет, считая его, старого чекиста, полным кретином. По имевшейся информации, в прошедшие дни ни госбезопасность, ни военная контрразведка оперативных мероприятий в Кречетовка не предпринимали. Но из какого-то вылезшего иезуитского чувства позволил уркагану дальше ломать комедию.
- Что «лошадка» в горле пересохло? Воды пока не дам! Продолжай дальше.
- Тот командир сказал, что завтра утром ко мне придет человек (или двое будут) от немцев. У него там отдельное задание, не моего ума дела, – мужик замялся, соображая, что еще отчубучить.
- Давай, не тяни, рожай быстрей! - в душе Сергей хотел напрочь изничтожить охамевшего Лошака.
- Кликуха его Мерин, у него будет малява от моего кореша. Я должен помочь ему с хазой, спрятаться до поры. Но есть условие, оно не подлежит обсуждению, - и тут Лошак заговорил как по писанному, будто заранее вызубрил назубок. – Якобы ко мне поступил приказ из Борисовской школы от самого капитана Юнга. А если он, или они, засомневаются, скажу, что погоняло второго – Ерема. Но есть и третий напарник, кличут Титой. Он их радист. Короче, дам понять - нечего тут обсуждать, приказ Центра - есть приказ!
- Продолжай, продолжай, - одобрительно поддакнул Воронов.
- А должны прямо ночью убить снабженца Машкова. Знаю его в ОРСе работает, - заметил Лошак между прочим. – Но это не все. Нужно ему отрезать язык и выколоть зенки, только так, не иначе. А его домишко начисто сжечь! – Конюхов сотворил невинное лицо. – Моя задача им приказать. А уж, что и почему, не мое сопливое дело, – и больше в оправдание себе весомо добавил. - И еще командир сказал мне, что наша контрразведка хочет поломать немецкие планы. Наказать злейших врагов и предателей советской власти. Ну, а потом подробно расписал, что и как делать.
- Ну, а ты, мудила грешный, взял и сразу поверил и подчинился? Не смеши меня Лошак!
- Дык, я сам в разум не возьму? С одной стороны, он как бы и наш, красный командир, да и по виду - партеец. А с другой, может и фриц переодетый? Одна шайка лейка с лагерным хозяином, оба на фашистов впахивают? Тут уж ломаться не приходится. Делай, что говорят, и не задавай лишних вопросов. Чикаться с тобой не станут, так-то вот, гражданин начальник!
- Заливай, заливай! Так и поверили тебе диверсанты? Подумаешь, капитан Юнг, Ерема и радист Тита? Еще ведь была кодовая фраза, ну, пароль какой-то?
- Да был. На крайний случай особист велел запомнить и сказать такие слова. - Конюхов надолго задумался, вспоминая, потом развел руками и сожалеюще выговорил. – Гражданин начальник, вылетело из головы. Там стихи были, я по листочку их учил. Командир дал, велел потом непременно сжечь. Говорил перевод чей-то, - Лошак зачесал голову. - Толи Морозова, толи еще цаца какая? А вспомнил – Холодова, - и мигом поправился, - Нет, еврейская фамилия какая-то? Ну, там стихи, про виденья в тумане, пацану снятся сны и всякая барская дребедень. Да не помню я в точности, сразу и забыл. А Мерин, похоже, знал их наизусть, вытянулся, прямо как по команде.
- Начало «Фауста», в переводе Холодковского - заключил про себя Воронов, помнится, изучая немецкий, он читал подстрочник «Фауста» Гете.
- Так, то военный у тебя точно был, ну, по выправке, как выглядел - не гражданский шпак в форме? Легко можно различить.
- Военный, глотка луженая, сразу видно командирский замес.
- Личико его описать, надеюсь, сможешь? – Воронову ничего не осталось, как прикинуться, что верит измышлениям Конюхова. А впрочем, неужели ограниченный босяк способен на такую хитросплетенную ложь? Хотя, и правдой этот бред сивой кобылы назвать нельзя.
- Смогу! Как не смочь, - уверенно ответил Конюхов.
- Ну, вот и сладились. С тобой потом следователь работать будет. А пока, расскажи-ка мне еще про Мерина и его записку. А то вчера спешил я, до конца не выслушал.
Конюхов тяжко вздохнул, напрягая память, хрустко потянулся.
- Я уже говорил, Мерин, пришел не один. С ним был второй пожиглявей, но тоже, бугай еще тот. Назвался Еремой. У старшего ксива от Кирпича, мы с кирей на Печере от цинги загибались. Корефан просил помочь. Во всем оказать содействия, - подчеркнул Лошак, - маляву я сжег, - предупредительно заметил уголовник.
- Что написано там, в точности постарайся сказать!
Конюхов на минуту задумался, затем стал проговаривать по слогам, тут, видимо, его память заработала без сбоев:
- Лошак! Он от меня, погоняло – Мерин. Слушай как отца родного. Сделай все. Так надо. Помнишь матрешку? Кирпич.
- Что за матрешка такая? – переспросил Сергей.
- Это тоже знак. Мы одной марухе в лагере здоровенную матреху выточили. Так просто, на память.
- Дальше! Ну, ну - не тяни резину, дальше рассказывай.
Ничего нового Лошак не сообщил, его повествование сходилось с рассказами Еремы и Мерина. Видимо, так и было на самом деле, немецкий агент умел готовить сценарии. Навряд ли, диверсанты и уголовник заранее сговорились, что и как отвечать в случае их задержания НКВД. Времени на подобные занятия у них просто не было.
Затем Конюхов подробно поведал, кто таков Кирпич, рассказал о других зеках-сидельцах, тесно контактировавших с ними в лагере.
Терпение Воронова было на пределе, кратко записав показания в блокнот, он фигуральным образом утер руки. Пусть теперь диверсантами и Конюховым-Лошаком занимаются поставленные на то специальные сотрудники.
Себе на крайний случай Сергей оставил факт участия Конюхова в убийстве Машкова и надругательство над трупом. Тем он хотел окончательно добить Лошака, а если тот не потечет, то применить к урке спецсредства. Воронов не был их сторонником, но если честно, то признавал их эффективность.
И тут, прямо как по заказу, караульный доложил, что приехал следователь городского отдела, Сергей поспешил наверх.
Следователем оказался худощавый дядечка, уже в возрасте, с грубым лицом и густой седой шевелюрой, по званию младший лейтенант. Воронов сразу определил, что перед ним опытный чекист, потому долго вводить в курс дела не пришлось. Следователь прекрасно понимал задачи стоящие перед ним. Сергей вздохнул облегченно, наконец, хоть ненадолго руки развязаны от общения с подонками.
И одно приятное известие поджидало Воронова. Начальник городского управления предоставил в его распоряжение «Эмку» с водителем, на ней и приехал «прицепом» гебешный следователь.
Начальник линейного оперативного пункта Андрей Свиридов уже получил запрошенную информацию из отделов кадров узловых предприятий. В принципе у Свиридова давно имелся «кондуит» на всех маломальских подозрительных работников узла. Но кадровики, получив ответственное задании, еще раз прошерстили персонал, сделав акцент на отлучки, командировки, родственные связи, да и, вообще, на имеющиеся сплетни. Ведь известно, как не исхитряйся, но где-нибудь проколешься: или лишку сболтнешь, или занесешься не по делу.
Итак, перед Сергеем лежало пять персональных карточек:
Еланцев Олег Валерьянович – сорок семь лет, холост, инженер технолог паровозного депо, из дворян, владеет немецким языком, родом из Смоленска, часто выезжал в Москву, Ленинград, определенно бывал в Риге и Талине. По работе характеризуется весьма положительно. Однако родственные связи очень запутаны, наверняка имеются родичи, живущие за границей, хотя он скрывает это. Физически крепкий, спортивного телосложения. Имеет доступ ко всей текущей информации на Кречетовке.
Полищук Игнат Богданович – пятьдесят лет, старший осмотрщик вагонного депо. Женат – жена домохозяйка, имеется дочь – составитель поездов на северной сортировочной горке. Родом из Чернигова. Имеет родственников на Западной Украине. Выезжал перед войной в Харьков и Киев. Ведет себя скрытно. Физически крепкий. Определенно придерживается националистических взглядов. Владеет информацией по транзитным, разборочным поездам и воинским эшелонам.
Фрезер Марк Осипович – по паспорту еврей, но скорее всего немец, сорока трех лет. Родом из Витебска. Работает приемщиком на перегрузе станции. Холост. Не мобилизован по состоянию здоровья. Перед войной выезжал на лечение в Крым. Владение немецким языком скрывает, хотя идиш и немецкий по сути одно и то же. Проявляет обостренный интерес к формированию поездов.
Гусельников Юрий Борисович – пятидесяти двух лет, мастер путевого хозяйства. Родом из Ростова-на-Дону. Старший брат Семен осужден по статье 58-7 (вредительство), находится в заключении. Характеризуется положительно. Женат. Двое детей – сын и дочь. Сын пропал без вести на фронте в начале войны. Странно, как его допустили работать на линии?
Руди Федор Дмитриевич – пятидесяти лет, прораб в строительно-монтажном поезде. Холост. Не ясной национальности, скорее еврей, нежели украинец. Родом из Ташкента. Родственников не имеет. Частые командировки, в том числе и за пределами Московско-Рязанской железной дороги. Не мобилизован по состоянию здоровья. Знание немецкого языка скрывает, хотя если еврей то идиш знает. Проявляет обостренный интерес к формированию поездов.
- А ведь фамилия явно немецкая! Ясное дело, местным чекистам о том невдомек? - Сергей почесал небритый подбородок.
Лежащие на столе объемистые папки с личными делами Воронов смотреть не стал. Что толку попусту тратить время на изучение канцелярских «штампов». Если так, оценить навскидку? Еланцева можно пропустить – какой агент станет выпячивать свое дворянское происхождение. Полищук-хохол, навряд немцы будут запускать украинца-националиста в центральную Россию. Гусельников женат, брат в тюряге, слишком на виду – тоже отпадает.
Остаются холостяки Фрезер и Руди. Вот с ними и следует поработать. Хотя опять, ну как могут быть агенты с немецкими фамилиями, топорно это?!
- Андрей! – обратился Сергей к младшему лейтенанту, - организуй-ка мне задержание Руди и Фрезера. Возьми без огласки, так по-хорошему пригласи побеседовать. Если что, то сам знаешь, брать живыми. А я пока смотаюсь к особистам в полк ПВО и на аэродром.
Уже в салоне легковушки Воронов попытался систематизировать хаотичный набор информации о ситуации в Кречетовке.
Прежде всего, он с сожалением отметил, что раньше Кречетовка не входила в его функционал. Ей занимались разные чины из центрального управления, Сергей знал их всех – в общем, люди средней компетенции, а иные просто недалекие. В итоге - одна из крупнейших железнодорожных станций страны была подготовлена к прифронтовому положению отвратительно.
Небо над ней защищала сводная часть зенитно-пулеметного полка, дислоцированного в области. Полк имел три направления защиты: областного центра, порохового завода в одном из районных центров и, наконец, узловой станции. Следовало бы для огромной станции выделить отдельный зенитный полк ПВО, с мощным прожекторным подразделением и оперативно налаженной связью с центром.
Авиационную защиту станции осуществлял отдельный полк Московского истребительно авиационного корпуса ПВО, размещенный на аэродромах по периметру станции. Правда, на его счету было крайне мало сбитых самолетов противника, скорее по той же причине слабо налаженной связи и системы оповещения.
Оперативный пункт дорожного транспортного отдела – слабенький. По сути, контрразведывательная работа в нем начисто отсутствует, просто нет подготовленных на то специалистов. Выполняет в основном фильтрационные функции, дублируя комендатуру, собственных оперативных наработок у него нет.
В общем, не дай Бог, случись массированный налет фашисткой авиации на станцию - Кречетовке придется худо.
А тут еще какая-то непонятная возня немцев с диверсантами, выпячивание бессмысленного убийства. Зачем все это? Немцы, что-то готовят – определенно так? Вот и послали Воронова разобраться во всем. Не слишком ли поздно его послали?
Ехать предстояло совсем недалеко. Казармы и штаб зенитчиков располагались на Пятой Кречетовке. Они миновали прокол под северной роспускной горкой и свернули на грунтовую дорогу, проложенную прямо вдоль посадки полосы отвода. Дорожное полотно все в ухабистых колеях, колдобины заполнены водой, повсеместная грязь от недавно прошедших ливней. Машина то и дело буксовала в липкой жиже, не хватало еще тут надолго засесть, застрять из-за низкой посадки колес легковушки. Водитель нещадно ругался и поминал лихом советчика, рекомендовавшего якобы самый кратчайший путь. Лучше было ехать торным большаком вдоль частного сектора Четвертой Кречетовки, а потом свернуть вправо у поворота к городу. Там где-то на подступах к вагонному депо и был штаб местных ПВОшников.
Солнце вовсю наяривало, стояла липкая жара. Воронов тоже весь извелся, пока они миновали этот неухоженный участок дороги. Но вот они поравнялись с порядком разнокалиберных жилых домишек, в окружении надворных построек, затененных раскидистыми ветвями яблонь и груш. Кречетовка, лежащая посреди огромных садовых массивов мичуринских садов, уже внутри самой себя являла образцовый плодовый сад, взращенный не селянами, а железнодорожниками. Дорога стала наезженной, видно жильцы изрядно постарались, выбрасывая шлак от топки печей на ее проезжую часть.
Эмка подъехала к группе бараков, обнесенных каким-то дрекольем, опутанным колючей проволокой. Это и была номерная зенитная воинская часть, оборонявшая узловую станцию от налетов немецких бомбардировщиков
У неохраняемых ворот воронок уже поджидал командир подразделения, моложавый майор, в очках, с толстыми линзами стекол. Его заранее известили о приезде Воронова, и знакомый не по слухам с повадками органов госбезопасности, он встретил «комиссию» загодя, еще на подступах к своему хозяйству. Действительно хвастать ему было нечем.
Облупленные дощатые бараки, построенные еще при царе для сезонных рабочих землекопов, до войны стояли незаселенными, ждали сноса. А вот теперь их комнатушки наполнила гомонящая девичья рать, даже издалека слышались их звонкие голоса и веселый смех. Впрочем, лишних комментариев и не требовалось, все и так слишком наглядно. Возле бараков, на веревках, протянутых во множестве от вкось и вкривь врытых столбов, реяло на ветру белыми парусами женское бельишко, причем в огромном, даже сказать несметном количестве. Вот и вся конспирация, усмехнулся про себя Воронов. Настоящее бабье царство и как тут мужику с ними управиться.
Звали майора Артемом Васильевичем. То и дело, заглядывая в лицо Воронову подслеповатыми глазами, он тотчас посетовал, что в части практически одни девушки: зенитчицы, прожектористки и связистки. Мужких рук не хватает, вот и нет сил обустроить прилегающую территорию, подремонтировать жилые корпуса. Да и громко сказано – воинская часть, вовсе не так, скорее на живую нитку сляпанный батальон. Ох, и сложно управляться ему с этим непослушным женским гарнизоном. Да и жалко на самом деле девчонок, вовсе не их дело ворочать зенитные установки, таскать снаряды, не их дело подставлять свои девичьи плечи под тяготы воинской службы. А самое страшное, вовсе не их удел, рисковать своими юными жизнями. Зачем он полезли в этот ад, что их привело сюда, ведь надо знать, что зенитным расчетам достается при бомбежке по первое число. Да и «Мессера», высмотрев жертву, подобно хищному ястребу, безжалостно, трассирующими пулеметными очередями, начисто выжигают обслугу зенитных пушек и прочих наземных установок.
Когда они шли к штабу, небольшому кирпичному особнячку, стоящему на отшибе, им по пути встретилось несколько симпатичных девушек в защитной форме, без пилоток, простоволосых. Солдатки отдали честь, приложив кисть к пустой голове. Воронов и майор, тот давно привык, козырнули им мимоходом, не подав виду, что непорядок. Уж какие тут замечания? Наткнулись на них и две красотки, одетые уж совсем не по уставу, без гимнастерок, белые нательные рубахи заправлены в хебешные юбки. Увидав начальство, девчушки с испуганным визгом бросились бежать наутек. Детский сад, да и только!
На встрече с вышестоящим сотрудником госбезопасности предусмотрено быть только двум представителям от части - командиру и прикрепленному оперработнику особого отдела. Особист лейтенант Николай Николаевич (тощий и седой, уже в годах), тоже пожаловался на свое дурацкое, если уж вовсе не смешное, да и не по чину, низкое положение. Приятели-коллеги в других частях ехидно издеваются над ним, подпускают сальные шутки, сочиняя всякие непристойности, понарошку грозятся сообщать жене о гареме мужа. Что оставалось делать Сергею? Ну, посмеялся чуток над пикантностью положения обидчивого лейтенанта, ну, и слегка вправил мозги взрослому дядечке. Пришлось пояснить ему (будто он и так не знает), что в настоящее время противовоздушная оборона ведущей узловой станции гораздо важней защиты иного областного центра. Оба они, и майор, и лейтенант ГБ, с кислыми лицами, понимающе закивали головами, тут ничего не возразишь, да и глупо выказывать собственное мнение в данных обстоятельствах.
Майор доложил о состоянии дел во вверенном ему подразделении. Да уж, своим вооружением часть похвастать не могла. Была полная разномастица. Имелось несколько зенитных пушек еще дореволюционной системы Лендера. Вдобавок к ним применялись полукустарные установки пулемета Максим, что, естественно, не катило по требованиям современного боя. В основном использовались счетверенные установки системы Токарева. Правда, имелись крупнокалиберные ДШК высокой бронепробиваемости, их-то майор Артем считал главными выручалочками. Но особенной его гордостью было пять автоматических зенитных пушек (калибра 37 мм.) образца тридцать девятого года. И заветная мечта, командование обещало поставить в полк 76-ти миллиметровые пушки, которые пробивают бронированный «Юнкерс» на вылет.
- Вот тогда заживем! - потер руки майор очкарик, а потом заметно приуныл. - Связь с дивизионами у нас крайне примитивная, проводная, чиркнет осколком и нет ее. Расстояния же, сами чай знаете, аховские, километры! Прожекторов у нас в наличии раз-два и обчелся. Ну, три-четыре «Юнкера» возьмут в клещи, а если их будет целая стая? Не дай Бог, случится массированный налет? Не хочу каркать, даже представить не могу, что будет тогда с нами, - помолчав, хмуро заключил. – Да и со станцией тоже.
С его слов выходило, что часть, как и весь полк в основном местного комплектования, кадровых бойцов мало, хорошо хоть сержантский состав чуток обстрелянный, а так, была бы просто беда.
- Но нужно быть справедливым. Девчонки, конечно, стараются изо всех сил, грех на них жаловаться, молодцы они. Но и у большинства еще романтика в голове, юношеский максимализм. А фрица за здорово живешь, шапками не закидать! И еще раз, - майор чуть не перекрестился. - Не приведи Господи массированного налета, сумеем ли сдюжить?
Воронов ничего не имел против порыва командира уповать на Всевышнего. Ему ли не знать, что перед ликом смерти, перед ее черным оскалом, забудешь не только партию и вождей, забудешь даже жену и деток, останется только «мама родненькая» и «Господи спаси»! Хотя, чисто профессионально, Сергею все эти, грешно назвать их паническими, рассуждения были, как говорится, серпом по одному месту.
Затем, памятуя в основном женский личный состав, учитывая неизбежные происки фашистов, речь зашла о любовных отношениях зенитчиц с местными парнями. Станция большая, у многих железнодорожников «бронь», охочих до баб лоботрясов всегда будет немерено, такова жизнь. Так уж получалось, что тут возникает прямой спрос с Николая Николаевича. И, естественно, его, здесь особого ума не надо, угнетала вся серьезность момента, да еще сама щекотливость этой темы. Ему, постоянно докладывали о неуставных отношения девчат с кречетовцами. Но и так ясно, не обо всех и не обо всем. Засыпавшихся на сладком поприще девушек приходилось совестить, журить по-отечески.
- А дальше что? Выпороть никак нельзя! Ну не отправишь же «голодную кобылку» в военную прокуратуру, чтобы определили в шрафбат? Да и нет таковых для женщин. Сочтут тебя наверху полным идиотом и держимордой. Выходит, грош цена моей воспитательной работе? – беспомощно развел руками особист.
Потом пояснил методы своей работы, Касательно п....страдателей и прочих ухажеров, лейтенанту несколько раз приходилось арестовывать незадачливых ходоков. Двух, чрезмерно нахрапистых жлобов, забрил в армию, но увы, желающих ловеласов никак не поубавилось.
- Остается лишь, мутузить их как Тузик грелку? – и честно признался. – Что и делаю, твою мать, каждый раз! Да, все равно не ни хрена не понимают. Девки им как красная тряпка для быка, хоть режь его, хоть коли – вот ведь какая коррида получается? – и лейтенант чуть не плача, посетовал. - Эх, и в чем я провинился, что воткнули меня в бабскую часть? Может, сюда какую женщину особистку пришлете, товарищ капитан? На зонах есть такие, из лагерных коблов. Возьмет, да и отучит особо слабых на передок от е..рей-мужиков, - и скабрезно засмеялся, похабной шутке.
Сергей нахмурился, не разделив юмора пожилого особиста, тот увидев недовольство начальства, утер ладонью смешинку с губ и принял самый серьезный вид.
Воронов, майор и лейтенант, обсудив еще некоторые детали, пришли к неутешительному выводу, что если в Кречетовке орудует немецкая агентура, то комплектование и вооружение полка, расположение его зенитных батарей хорошо известно врагу. Да и частая смена их дислокаций, мало что даст. Скорее всего, при массированном авиационном налете зенитные батареи будут подавлены в первую очередь. Да хорошо еще, что с воздуха. Не исключена возможность, что будет выслан диверсионный отряд, который просто вырежет все батареи. Сергей не собирался нагонять страха на ПВОшников, они лучше его знают специфику и превратности своей работы. Но и разгильдяйства быть не должно.
И насчет любвеобильных ходаков? Их следовало наказывать по полной программе, вплоть до ареста, с остальных брать подписку, при повторе, невзирая на бронь, отправлять в действующую армию. Сергей обещал доложить областному руководству по всей цепочке, не минуя военных комендантов.
И тут, Сергея как бешенная муха укусила. Он почему-то «спустил полкана» на Николая Николаевича, безынициативно кивающего головой на доводы Воронова. Как шлея попала под хвост, он наорал на мягкотелого особиста. Разгулял по первое число, что тот якобы разложил воинскую часть, и не только по причине бедных зенитчиц, падких на плотские утехи. Да и девушек, ищущих любовных приключений, помянул нелестным словом. Вспомнил и позорное ограждение, и отсутствие часовых на входе, да и вообще полное непонимание личным составом воинской дисциплины.
Опешивший при этом разгоне, майор лишь хлопал белесыми веками под толстыми стеклами очков, не зная, чем ответить, да и стоит ли заступаться за лейтенанта. Одна лишь мысль теперь свербела у него - написать рапорт об отправке на фронт.
Лейтенант особист, оказался же более твердокож, видимо давно привык к подобным взбучкам начальства. Получив нагоняй, побежал составлять списки всех нарушителей порядка, в том числе и засветившихся на любовной ниве окрестных жителей. Обещал все исправить железной рукой. Ну, что с ним поделать, других то людей, поди нет?
У Воронова просто не было времени, да и желания поговорить с личным составом части. Он просто обязал командира навести должный порядок, и не жалеть слишком отвязных девчонок, не уступать их глупым прихотям. А по сути, беречь их – главное, что бы девчата остались жить.
- Береги их майор, девчонок своих, молодые они еще, глупые. Знай одно, - им еще предстоит нарожать Родине новых солдат! – Сергей похлопал Артема по плечу. – Ты им теперь за отца родного, ты за них в полном ответе, пойми меня правильно Артем Васильевич. У тебя не только зенитки и пулеметы, на твоей совести судьба будущих матерей страны! Эта тяжелая ноша, но ты, брат,уж постарайся!
Сергей, уже который раз, пожалел за эту войну, что он не комиссар, что не может просто взять и приказать большому армейскому начальству - принять нужные на его взгляд меры по Кречетовке.
- А я сообщу куда надо, о срочном усилении части тяжелым зенитным вооружением. Узловая станция, это вам не зарытый в землю участок фронтовой полосы? Кому надо прекрасно понимают, что тут к чему? Да и роту охраны, тебе выделить необходимо. Сегодня же позвоню.
Уехал Сергей с тяжелым сердцем. Для себя же еще раз отметил, что для прикрытия станции с земли, нужен полноценный полк ПВО с зенитками большого калибра, с прожекторным батальоном, да и начальствующее звено следует усилить.
И еще одно неловкое ощущение смущало его. Наехал, видишь ли, на безмозглых девчонок, вот, мол, похотливые сучки. А сам ты, Сергей, после сегодняшней ночи кто есть? Сраный кобель – еще мягко сказано. Да – слаб человек, но это не отговорка для кадрового чекиста.
Но второе, ликующее чувство, пробиваясь сквозь препоны, навязанные уставной моралью, обволакивало его сладкой пеленой. Вероника! Не смотря ни на что, он хотел, упорно желал увидеть ее, ощутить тепло ее тела.
Чтобы отбросить ненужные мысли, он взялся расспрашивать водителя о местных достопримечательностях. Главной, из которых, был огромный элеватор, возвышавшийся над окрестным пейзажем, как Бештау над Пятигорском. Эх, как было хорошо на Кавминводах! Божественный Кисловодск, санаторий Кирова: дамы в белых панамах, терренкуры в хвойной тени, рестораны, нарзанные ванны - лепота!
Аэродром авиационного полка располагался буквально на подступах к Пятой Кречетовке. Дорога к нему вела мимо заросшего осокой и камышом русла извилистого ручья, вливавшегося в довольно большой, но мелкий пруд, названный «Солдатским». Надо заметить, что окрестности Кречетовки изобилует множеством прудов и озерц, устроенных в низменных руслах речушек и ручейков, впадающих в Лесной Воронеж.
Самый большой из них с восточной стороны третьей Кречетовки. Нарекли его Ясон? Толи здешний помещик помешался на греческой мифологии, толи сами крестьяне извратили мудреное для них иностранное слово. С запада - каскад колхозных «Пятилетских" прудов, с севера «Гордеевские" пруды, по имени деревни Гордеевка.
На востоке Второй Кречетовки, если чуток углубиться в яблоневые сады,- в старых тенистых ракитах разлапился «Садстройский» пруд, самый живописный и безлюдный. У Пятой и Четвертой свои водоемы, на запад, через пути, каскад «Комсомольских прудов», с юга уже известный «Солдатский».
Ну, где еще в летнюю пору, среди степей, отыскать столько мест для рыбной ловли заядлым удильщиками, а ребятишкам, да и взрослым для купания и обретения южного загара? Благодатные места, ничего не скажешь!
У Сергея возник соблазн освежиться в прохладной водичке, когда они проехали мимо песчаного берега, уже облюбованного местной пацанвой и пожилыми дядечками в семейных трусах до колен. Но, как всегда не хватало времени. Да что и говорить, даже принимать пищу, он приучился на скорую руку, глотом, прямо как цепной пес, или пуще того - изголодавшийся волк.
Быстро, буквально за десять минут, домчали до командного пункта аэродрома, где и была намечена встреча с комполка и тамошним особистом.
Подполковник Иван Федорович Нестеров, чуть постарше Сергея, выпускник Качинского училища. Воронов сразу определил в нем "испанца" по характерному набору наград на гимнастерке. Тот быстро по-военному доложил обстановку.
По бумагам полк еще состоял в составе Военно-Воздушных сил Приволжского Военного округа, но фактически уже находился в оперативном подчинении Ряжско-Тамбовского дивизионного района ПВО Брянского фронта, что было уже хорошо.
Истребительный полк имел громоздкую (старую) штатную структуру – пять эскадрилий: две И-16-тых - из двадцати двух машин, пять неисправных, три МИГ-3-их - из тридцати трех машин, четыре неисправных. Ремонтная база была в области, но из-за бюрократической волокиты не все самолеты быстро становились в строй. В принципе вооружение полка было хорошим. Единственная слабость, что к ночным боям основательно подготовлено было лишь девять летчиков. Других старались доучить в полевых условиях.
За период нахождения по этому месту дислокации было сбито два самолета противника: один бомбардировщик и один разведчик, что совсем неплохо за столь короткий срок. Собственные потери не столь значительны, сбитых машин нет. Уже хорошо!
Полк располагал тремя аэродромами: два - по обе стороны станции, один на подлете со стороны Москвы.
Особых проблем у летчиков Воронов не усмотрел, единственная и самая сложная, как встретить ночной массированный авианалет фашистов.
- Пойду сам и мои замы, - бодро среагировал подполковник Нестеров.
- Не горячись испанец, на кого полк оставишь. Ты прямо, как Чапай в кино - "Командир впереди на лихом коне"!? Оставь в покое тактику времен гражданской войны. Разумеешь, али нет?
- Ну да... В общем, оно так, - сконфузился Нестеров.
- Федорыч, а ты случайно не родственник тому Нестерову, - уже с улыбкой спросил Воронов, - что при царе мертвую петлю сделал? Смотрю, геройский ты парень!
- Да нет, однофамильцы. Я рабоче-крестьянского происхождения, а он, чай, белая кость.
- А ты где в Испании воевал?
- В основном на Мадридском участке Центрального фронта. За Брунете летом тридцать седьмого дали орден Красного Знамени.
- Знатная операция была, кажется, наши сбили более сорока самолетов мятежников.
- Если быть точным, то сорок два, - и, подумав, подполковник добавил. - Я тогда двух итальяшек: «Савойя-Маркети» начисто сбил и хорошо «Фиата» подцепил.
- Молодец, что еще сказать! Я тоже был в Испании, - Сергей чуть замялся, - впрочем, я этого не говорил. Надеюсь, понимаешь меня?
- Да, конечно, - кивнул головой Нестеров.
Особист полка (моложавый лейтенант в замполитских регалиях) определенно знал свое дело. Самоходами летчики полка не баловались, в части практиковали увольнительные в город. Но Сергей, подумав, велел их временно приостановить, до лучших времен, когда разберутся с немецкой агентурой.
Воронов мало был знаком с ПВОшной тактикой. Во время учебы в Егорьевской теоретической школе, такие тонкости не входили в основной курс, упор делался на индивидуальное обучение пилота приемам ближнего боя. Техника была совершенно иной: мало маневренные бипланы-этажерки, а уж бомбовозы вообще летающие рояли. Ночное пилотирование практически не изучалось, в теории одно, а на практике - никто не позволит гробить дорогостоящие аппараты.
А вот теперь, что его особенно сильно волновало, так неизбежный ночной налет противника? Он ничего не знал обо всех этих зонах ночного боя, об их дальности от границы огня зенитной артиллерии? И об их удалении друг от друга, и как эти зоны обозначались световыми лучами прожекторов?? А как действовать при отсутствии ориентиров на местности? Ему было неведомо, как пилоты истребителей могли в полной тьме отыскать вражеский самолет, сбить его до входа в зону огня зенитчиков, и не подставить себя. Увы, не ему наставлять бывалых летунов, профессионалов своего дела, говорить пустые для них слова, выставляя свою полную некомпетентность. Он полностью соглашался с их доводами, и целиком поддержал их намерение усиленно учить молодых пилотов тактике ведения ночного боя.
Когда-то он сам хотел стать военным летчиком. В нем проснулся былой ностальгический азарт при виде боевых машин. Пожалуй, он смог бы взлететь, сделать круг другой над аэродромом, но посадить скоростной самолет, на узкую полоску взлетной полосы, разумеется, не сумел бы. Да, о чем говорить? Его время безвозвратно ушло. И если быть честным перед самим собой, он и не жалел, что не стал летчиком. Если поглубже вдуматься, то по сути - это однообразная профессия. Полеты, изучение матчасти, тактики боя – и каждый день одно и то же. Даже став большим авиационным командиром, мало, что изменится в твоем распорядке дня. Толи дело сейчас! Каждый раз все новое и новое задание, коварный враг, вынуждающий к мозговому штурму, погони, стрельба, нервы на пределе, ходишь как по лезвию ножа. Да, да - сказочка для наивных мальчиков, мечтающих о чекистской романтике. Но это его жизнь, это его серые будни, и он сам осознанно сделал этот выбор.
Впрочем, хватить лирики и бесплодных рассуждений об утраченных возможностях и несбыточных мечтах. Не лучше ли подумать о простых людях: не летчиках, не чекистах, даже и не о бойцах красноармейцах. А вот каково мирному жителю в горниле войны? Каково тем, кто просто живет и трудится на этой грешной земле? Кого завтра будут бомбить и поливать пулеметным огнем фашистские стервятники. Кого будут калечить и уничтожать, просто потому, что он живет именно здесь, что мать родила его как раз тут, на станции Кречетовка.
Вот сволочи фашисты, ни дна им, ни покрышки! Какая там черт культурная нация, сплошные садисты и изуверы! А уж как горазды фрицы на психологические эффекты? Философы и психоаналитики, мать их ети!
Да, он на себе испытал, на собственной шкуре, как при ночных налетах немцы сбрасывают осветительные снаряды на парашютах, долго потом неподвижно висящие в воздухе. Они как огромные лампы освещают окрестные территории, предназначенные для бомбежки. А воющие ревуны на стабилизаторах или просто сброшенные дырявые болванки, визжат так, что рвутся перепонки! Преумножим эту ужасть на взрывы бомб, крошащих все округ в куски и ошметки, на огромные столпы огненного пламени от разрыва многотонных цистерн с горючим и бурлящее пекло пожарищ, сжирающее все сущее. Одним словом, ночной авианалет - это ад наяву!
Короче, – немца следует остановить на подлете к станции.
Поэтому, необходим еще один авиационный полк ПВО на подступах к Кречетовке, вооруженный скоростными МИГами и ЯКами. Только где взять его?
Ясное дело, начальник Главного транспортного управления Синегубов не отважится пойти к Наркому. Выходит, нужно самому!
Как, когда, где, каким образом?!







Читатели (170) Добавить отзыв
Это уже четвертая переработанная мною глава после "V", "I" и "II".

У Александра Солженицына есть знаменитый рассказ «Случай на станции Кочетовка». Правда, при хрущевской публикации значилась «Кречетовка», из-за совпадения с фамилией главного редактора «Октября» В. Кочетова. Рассказ как рассказ.
Но я-то знаю эту станцию Кочетовку - огромная узловая станция, одна из крупнейших в СССР. А у Солженицына это какой-то железнодорожный полустанок, судьбой которого ведает затюханный тыловой лейтенантик Зотов. По Станиславскому – не верю!
Понятен пафос Солженицына, развенчан куль личности, молодой автор попал в самый фарватер «оттепели».
Но меня как-то все это заедало. Поэтому пишу свою «Кречетовку». Предупреждаю, содержание глав порой будет серьезно меняться. Хочу, чтобы выглядело правдой, а не надуманным приспособленчеством на злобу дня.
P.S. Молодого читателя не должны смущать низкие звание работников НКВД, смело прибавляйте два-три армейских, так что капитан госбезопасности того времени – это по-нашему – полковник, а майор – комбриг, бригадный генерал.
Успеха Вам.
Автор.
13/07/2020 21:43
<< < 1 > >>
 

Проза: романы, повести, рассказы